ТРУБА ИЕРИХОНСКАЯ

ТРУБА ИЕРИХОНСКАЯЭта история произошла в нашем поселке. Я знаю ее до самых пустячных подробностей. Да иного и быть не могло: ко всему случившемуся я имел отношение и просто как здешний житель и как активист комиссии по благоустройству. А кроме того, я теперь пенсионер, и у меня больше времени поинтересоваться, что в ближайшем окружении происходит.
Живу я на Вишневой улице. У нас в поселке все улицы с цветочно-фруктовыми названиями: Сиреневая, Вишневая, Яблоневая, Грушевая, Жасминовая. Из них только Сиреневая оправдывает свое наименование. Мы успели озеленить ее, когда прежний председатель был. А потом перебросили его в область, стал во главе поселкового Совета Игнатий Семенович Каленкин, и все дело как-то замерзло. Мы напоминали ему, что надо поддержать хорошую инициативу, продолжить ее, что конфуз получается: не только приезжие, но и местные люди Яблоневую улицу от Жасминовой не могут отличить. Что же, мы на смех названия давали?
А он сказал:
—    Не могут, говорите, отличить? Это нехорошо. Что ж, я распоряжусь, чтобы на углах таблички прибили.
Таблички действительно были прибиты, и все «озеленение» на этом кончилось.
Недавно иду я по своей Вишневой улице, а мне навстречу Каленкин. Голову опустил, на лице забота, о чем-то думает. Прошел мимо и не поздоровался. Совсем на Каленкина непохоже. Он всегда очень вежлив. Правда, вежливость у него не от воспитания идет — верьте мне на слово, я его с пеленок знаю,— а от служебного положения. Наш председатель очень любит популярность. Чтобы говорили о нем как о милом, хорошем человеке. А как завоевать ее, популярность? Можно, конечно, сделать это досрочным ремонтом крыш и водостоков. Но трудно. Дорого стоит: требуется много сил и хлопот. А сказать «Здравствуйте» и при этом приподнять шляпу ровно ничего не стоит. Зато какие разговоры потом: «Наш председатель — демократ. Не какой-нибудь зазнайка. Шляпу снял, поклонился, по имени-отчеству назвал!» Каленкин краем уха слышит такие слова и довольным-предовольным становится. Я, мол, умею обращаться с народом, меня любят.
А тут вдруг прошел мимо — и ни здравствуйте, ни прощайте. Я человек не обидчивый. Значения этому не придал, но заинтересовался, чем же он так озабочен.
Ответ на свой вопрос я узнал, когда зашел в поселковый Совет протокол один перепечатать. Машинистка Лизочка — я с ней хорошо знаком, вместе с моей дочкой в одном классе училась — сказала мне шепотом:
—    Каленкину предложили сделать отчет перед избирателями… как депутату… Вот и переживает. Готовится. Доклад пишет.
Дверь в председательский кабинет была приоткрыта, и я увидел самого Игнатия Семеновича. Грызет кончик карандаша и грустно так смотрит куда-то в сторону. Наверно, огорчается: кто эти отчеты придумал? Как хорошо было раньше: работаешь от выборов до выборов! К тебе приходят посетители. Ты удовлетворяешь их просьбы или наоборот. Ты вызываешь подчиненных. Даешь накачку или нахлобучку. Все разговаривают с тобой почтительно: ты хозяин, ты со всех спрашиваешь. Сидит перед твоим столом’ человек, а между ним и тобой дистанция. И вот тебе на — отчет! Не ты спрашиваешь, а с тебя спрашивают…
Пока я раздумывал обо всем этом, в кабинет Каленкина вошел секретарь нашего Совета товарищ Волобуев. Лизочка как раз закончила первую страничку моего протокола, начала менять бумагу, стала искать новую копирку. В комнате тихо, и я услышал разговор между председателем и секретарем.
—    Худо дело, Волобуев. Много пустых мест в докладе. Как общая часть идет — ничего. Как факты требуются — пропуски делаю…
—    А какие разделы больше всего страдают?
—    Да вот с ремонтом мостовых плохо… Водопровод подзапустили… И по линии культобслуживания не знаю, что сказать.
—    С ремонтом мы, конечно, не на высоте, Игнатий Семенович: с одной стороны, план не дотянули, с другой — перерасход допустили. А вот с водопроводом еще не поздно. Пусть слесаря по домам походят, поспрашивают, какие есть у населения жалобы. Все-таки оживление будет…
—    Верно, Волобуев! А у меня есть мысль по культуре. Посмотри, кажется, на радиофикацию у нас деньги не израсходованы. Можно одно мероприятие провести — лишняя галка в отчете будет.
—    А где мы, кстати, отчет проводить будем? В клубе?
—    Ну что ты, Волобуев! Надо где помещение поменьше. Думаешь, много народу придет? Возьмем красный уголок общежития консервников, и все.
Лизочка снова начала печатать, и дальнейшего разговора я не слыхал. А на следующий день началось оживление по линии водопровода: к нам на квартиру пришел слесарь.
—    Как у вас с кранами? — спрашивает.— Трубы не протекают? С потолка не каплет?
—    Каплет,— говорю,— и довольно часто. А кран заедает что-то.Г.
Слесарь покопался минут пять—десять. Поскоблил ржавчину на трубах, штукатурку в одном месте обрушил, грязь развел на кухне, вывинтил кран, забил вместо него деревяшку. Сказал:
— За водой пока к соседям будете ходить.
И ушел. Больше мы его не видели.
Но все это не беда. Самым страшным оказалась радиофикация.
Однажды утром проснулся я от страшного шума. Слышу какое-то мяуканье, мычание, рычание. Тру глаза — ничего не понимаю. И вдруг оглушительной силы голос диктора сообщает: «Вы прослушали передачу для школьников «Утро на скотном дворе». Вот те на, а я-то тут при чем?
Выглядываю из окна, а на столбе перед домом висит репродуктор—огромный, больше ведра. Где только достали такой!
Неприятностей он нам причинил массу. Орет, оглашенный, и ничего не поделаешь с ним. Мы его трубой иерихонской прозвали. За день так нанервничаешься из-за него, что всю ночь с боку на бок ворочаешься. А только солнышко поднимется, ровно в шесть: «Доброе утро, товарищи!»
Хорошенькое утро! Для кого утро, а кто еще и не засыпал. Ну, дальше известия читают, потом — музыка, за ней — районные объявления:
«В кинотеатре «Пламя» демонстрируется фильм «Серенада солнечной долины», в кинотеатре «Знамя» — «Уличная серенада», в кинотеатре «Племя» — «Сто серенад». На вечерних сеансах в кинотеатрах «Знамя» и «Пламя» играет эстрадный оркестр. В кинотеатре «Племя» развернута большая выставка работ вышивальщиц, открыто кафе. В лектории Дома культуры состоится лекция «Как предотвратить заболевание нервной системы».
Я все эти объявления поневоле наизусть выучил: они каждый день почти одинаковы. Наслушаюсь их с утра, а потом целый день из головы выбить не могу. Хожу и бормочу: «Знамя, пламя, племя, время, бремя, вымя, семя, темя…» Просто заговариваться стал. Жена моя Мария Ивановна спрашивает, что мол, с тобой. А я отвечаю:
— Так, размышляю про себя, как предотвратить заболевание нервной системы. Если не предотвратить сейчас, ох, запоешь потом серенады!..
За весь этот беспокойный период нашей жизни мы только один раз заснули рано, когда на радио что-то сломалось и труба иерихонская умолкла. Но, к несчастью, поломку на радиоузле быстро исправили, и в двенадцатом часу ночи репродуктор во все свое железное горло запел: «О Марианна, сладко сггишь ты, Марианна! Мне жаль будить тебя…»
— Сладко спишь, Марь Иванна? — спрашиваю я жену, а она говорит:
—    Брось издеваться. Днем, что ли, успел выспаться? Что-то у тебя настроение игривое.
А у меня и впрямь весь сон прошел.
—    Маша,—спрашиваю,—ты умеешь переживать музыку?
—    Раньше,— говорит,— не умела, а теперь, наверно, больше всех переживаю.
Утром я пошел к товарищу Каленкину жаловаться.
—    Игнатий Семенович,— говорю ему,—за что же немилость такая?
А он отвечает:
—    Ваш дом в самом центре поселка. Вот около него и повесили.
—    Так зачем вообще труба эта нужна? Ведь радио во всех квартирах есть. Кто хочет когда, тот тогда и слушает…
—    А деньги, которые по смете отпущены на радиофикацию поселка, куда мы денем?—спрашивает Каленкин.
Вечером стало тише. Репродуктор перенесли на новое место, через несколько столбов от моего дома. Я, понятно, говорю жене, что, мол, ходил к Каленкину и вот результаты. А она улыбается загадочно и молчит. Только потом открыла свою тайну.
—    То, что ты был у Каленкина, пользы никакой не дало. Это все я сделала. Знаешь, на Сиреневой живет старик Митрич, бывший монтер? Так я ему двадцатку дала — он и перевесил трубу на другой столб, около дома врача Петренко.
Через день я был свидетелем того, как Митрич снимал репродуктор со сголба у дома Петренко. Жена врача подмигнула мне и сказала:
—    У Митрича постоянный заработок появился.
Я понял, что без двадцатки дело тут тоже не обошлось.
Потом я видел, как Митрич шагал с репродуктором по Жасминовой. У нас стало совсем тихо.
Так и кочевала труба иерихонская по поселку, с улицы на улицу. А Митрич каждый день возвращался к себе на Сиреневую навеселе, негромко напевая: «Каким ты был, таким остался…» Ходил он с гордым видом благодетеля и в минуты особых откровений признавался, что очень нравится ему радиофикация.
Только однажды монтера в отставке постигла неудача. Повесил Митрич репродуктор на Грушевой, возле мостика через речку и ждет. День, два, три — никто к нему не приходит, никто не жалуется. Не выдержал старик и отправился к тому дому сам. Встретила его старуха, старая-престарая.
—    Ну, как радио? — спрашивает ее Мигрич.— Претензий нет?
—    Ну, что ты! — замахала руками старуха.— Только тихое оно очень… Когда читают что-нибудь, я не слышу. А музыку, ту слышу. Прямо настроение создает.
Митрич не был обрадован таким заявлением. И старуху музыкой он баловать вовсе не хотел. Пришел, когда стемнело, забрался на столб и снял репродуктор.
…На собрание, где отчитывался Каленкин, народу собралось очень много. Мест в красном уголке консервников не хватило, и люди стояли в проходе, в дверях — приглашенные и неприглашенные. Всем интересно, каким поселок будет, что делать собираются. Я на собрание опоздал — в городе был — ив красный уголок попасть не мог, стоял на улице.
—    Как идет? — спрашиваю знакомых.
—    Хорошо,— отвечают.— Каленкин доклад сделал. Сейчас его вопросами атакуют.
А народ все подходит. Кто-то выразил неудовольствие, что, мол, помещение для собрания очень маленькое выбрали. А ему отвечают:
—    Это не беда. Вон Митрич идет. Давайте попросим его, пусть трубу принесет. Тут ведь из уголка проводка есть для танцев на свежем воздухе. Будем на улице слушать.
Митрич не ломался: все-таки народ просит,— и через некоторое время мы слушали, что в зале происходит; труба здесь как раз пригодилась.
—    А почему мостовые медленно ремонтируются? — спрашивают Каленкина.— На Яблоневой грузовик завяз — целые сутки вытаскивали. Есть и другие факты.
Каленкин молчит. Только слышно в трубу его трудное дыхание. А в это время раздается голос Волобуева. Он председательствующий на собрании и, видимо, на выручку Каленкину пошел:
—    Хвакты есть, а хвондов нету…
—    Дело не в фондах. Вы общественность организуйте, субботник устройте. Мы и без денег порядок наведем. На массы опираться надо. И для дела работать, а не для галочек в бумагах…
В общем, отчет депутата очень активно прошел. И слушали его благодаря трубе все, кто хотел. Сейчас уже и польза от этого собрания сказываться начинает. Правда, председатель у нас теперь новый — хороший, деловой человек. А когда спрашивают, где же Каленкин, люди улыбаются и говорят:
—    Каленкин-то? Он в трубу вылетел.

Добавить комментарий